Прямое и ясное доказательство эволюции

Осторожно на показано вскрытие!



На английском, но видео стоит тысячи слов, не так ли? :)

В двух словах: у нас есть нерв (который достался нам в наследство еще от рыб), который управляет голосовыми связками (и еще кое-чем). Вместо того, чтобы идти к ним напрямую — он идет вниз шее (в составе блуждающего нерва), отделяется на уровне аорты и возвращается обратно. У рыб это вполне себе эффективный , но вот у нас (и тем более жирафа) — это «шедевр дизайна», который не назовешь «продуманным».

Вот тут подробнее

UPD. Некоторые, не желающие читать по ссылкам, товарищи решили что так парадоксально нерв идет только у жирафа. Спешу их разочаровать, такую нелепую петлю нерв делает у всех животных без исключения. В том числе и у нас.

эволюция человечества приводит к возникновению коллективного разума планеты!

video.ru/video/item/alenka_2/358811
кто мы рак или нервная система планеты?
все зависит от нас самих! какой выбор мы делаем эгоизм или осознание единства всего живого на Земле

По стопам Сократа.

Меня часто поражает, насколько повторяется, насколько она дает правильные подсказки и советы. Мы, замотанные в делах, спешащие с работы и на работу, постоянно занятые потоком своих мыслей, не привыкли заглядывать в древнюю историю цивилизации. Зато, если бы заглянули, то нашли бы там истинные бриллианты, способные осветить нам путь и в наше непростое время XXI века.

Читать дальше →

Тайны разума

1
  • написал: vit62
  • 2879
Существует красивая , что человека обладает некой силой, которая воздействует на время и пространство. А все мироздание визуально — всего лишь продукт работы нашего серого вещества. Но, «выдумав» Вселенную, мы позабыли о собственной значимости. И начали поклоняться иллюзии — кто Космосу, кто Богу. Откуда берутся столь странные идеи? Насколько глубоко нейрофизиологи проникли в тайны разума? На эти и другие вопросы отвечает директор Института мозга человека Российской академии наук (РАН), доктор биологических наук Святослав МЕДВЕДЕВ.
Читать дальше →

Ихтиозавр: рептилия или млекопитающее?



«Первые дельфины появились в конце Миоцена (11 млн. лет назад). Среди земных животных к китообразным ближе всего копытные. Учёные выяснили это, сравнив структуру белка морских животных и копытных. Самый «близкий» родственник дельфинов – гиппопотам»…
Читать дальше →

Общество потребления

Сознание человека всегда находится в рамках определенного «смысла», принятого им осознанно или бессознательно в качестве индивидуальной жизненной программы. Индивид, в силу своих духовных и интеллектуальных особенностей, может не задумываться о том, для чего он живет, и даже отрицать тот факт, что его бытие подчинено неким смысловым императивам, но как бы там ни было, его существование обязательно обусловлено определенным «смыслом», который последовательно формирует его судьбу. Человек не способен жить вне рамок «смысла», такова особенность его природы.

Также «смысл», через формируемую им иерархию ценностей, определяет коллективное бытие людей. Любой народ, культура, государство существуют до тех пор, пока в массовом сознании присутствует некий общепризнанный «смысл» существования индивидов как общности. Когда по каким-то причинам смысловые установки людей изменяются, ломается их устоявшийся уклад жизни, а вся социальная сфера разрушается, чтобы обрести новую форму и содержание в соответствии с новым «смыслом».

История человечества — это не только история военной и политической борьбы народов, но и летопись противоборства идей, несущих в себе определенные «смыслы». Нередко те социальные или этнические группы, которым удавалось навязать врагам свои «смыслы», обретали над ними господство. Очень часто сила оружия отступала перед силой идей, и неистовый пророк, «глаголом разящий», ставил на колени целые полки.

Подчиняя себе сознание человеческих масс, идеи создают или низвергают в небытие целые миры, наделяя «идеократов» могуществом демиургов, чья воля способна творить сущее. За всю свою многовековую историю Запад прошел через череду «революций смысла», которые сопровождались радикальными социально-политическими и экономическими метаморфозами. Именно «битвы идей» в умах людей определили судьбу западной цивилизации, сформировав ее духовно и материально. В результате этого «естественного отбора» на Западе победила идея общества с непрерывно совершенствующимся производством беспредельно расширяющегося спектра материальных благ, рассчитанного на неутомимого потребителя с бесконечно возрастающими потребительскими амбициями.

Как бы комично это ни выглядело, но, несмотря на всю эстетику социальных теорий Старого и Нового Света, от эпохи Просвещения до эпохи «всемирно победившего либерализма», западная цивилизация с ее фантастическими достижениями в науке и технике превратилась, образно говоря, в гигантский стимулятор желудочно-кишечных процессов среднестатистического обывателя. Симбиоз идей «абсолютно эффективного производства» и «ничем неограниченного потребления» сформировали основополагающий «смысл» Запада. Как следствие этого, человеческое счастье было отождествлено с высокооплачиваемой работой и возможностью покупать что хочешь, когда хочешь и в любом количестве. Безусловно, что герои Запада, чьи жизни легли на алтарь борьбы во имя «человеческого счастья», перевернулись бы в гробах, а мудрецы, учившие заблудшее человечество пониманию этого счастья, расписались бы в собственном идиотизме, если бы узнали, что то, ради чего они жили и умирали, не более чем плановый shopping по выходным в перерывах между изнуряющей и отупляющей работой.

Не без иронии можно констатировать, что в итоге долгих и кровавых потуг «гора родила мышь» — Запад пришел к тотальному господству филистерского, обывательского, мещанского, жлобского «смысла жизни», чьи незатейливые аксиомы оказались в логическом ряду между понятиями «хорошая работа» и «хороший достаток»(1). Все это было обобщено категорией «нормальная жизнь». Естественно, что любая другая жизнь в массовом сознании автоматически становилась «ненормальной», любой другой «смысл жизни» в лучшем случае, — глупым эпатажем, желанием уйти от «реальной жизни», в худшем — извращением и/или преступлением.

Здесь опять-таки надо вновь особо подчеркнуть: трактование современным обывателем понятия «нормальная жизнь» весьма специфично, оно не является чем-то само собой разумеющимся, чем-то таким, что всегда и всеми безоговорочно принималось, оно всего лишь «вбитая» пропагандой в сознание масс ценностная установка, отрицающая и подавляющая все возможные альтернативы. Более того, самый поверхностный анализ свидетельствует о том, что «нормальная жизнь» с точки зрения современного обывателя, с ее универсальным «смыслом», не только лишена нормальности, но и надежно блокирует всякую возможность индивида достичь самого элементарного человеческого счастья.

Итак, в чем круглые сутки убеждает западная пропаганда весь мир? Во-первых, в том, что главной целью жизни человека является достижение возможности максимального (как в количественном, так и в качественном плане) потребления материальных благ, и, во-вторых, в том, что для этого индивид должен отдать всего себя без остатка работе, т. е. производству этих материальных благ. В целом в итоге западное общество оказалось в состоянии тотальной трудовой мобилизации, направленной на создание максимально эффективной экономики. При этом современная пропаганда утверждает, что подобное массовое жертвоприношение имело место во все времена и у всех народов, а создание условий, благоприятствующих максимальному потреблению, было изначально главной целью экономической деятельности человека. Но так ли это? В том-то и дело, что это не так. У разных народов и разных культур цели экономической деятельности, т.е. то, ради чего работал человек, были несхожими. Более того, даже в Европе в докапиталистические времена экономическая деятельность не определялась стремлением к максимальному, уходящему в бесконечность потреблению.

«Докапиталистический человек — это естественный человек, — писал В. Зомбарт. — Человек, который еще не балансирует на голове и не бегает на руках (как это делает экономический человек наших дней), но твердо стоит на земле обеими ногами и на них ходит по свету. Найти его хозяйственный образ мыслей поэтому нетрудно: он как бы сам собою вытекает из человеческой природы.

Само собою понятно, что в центре всех страданий и всех забот стоит живой человек. Он «мера всех вещей»: mensura omnium rerum homo (2). Но этим уже определяется отношение человека к хозяйству: оно служит человеческим целям, как и всякое другое создание рук человеческих. Итак, вот основное следствие такого понимания: исходной точкой всякой хозяйственной деятельности является потребность человека, его естественная потребность в благах. Сколько благ он потребляет, столько и должно быть произведено; сколько он расходует, столько он и должен заприходовать. Сначала даны расходы, а по ним определяются доходы».

Европеец докапиталистической эпохи, подчиняющийся традиционным представлениям своей культуры о целях труда, руководствовался «идеей пропитания», т. е. идеей создания материальных условий своего полноценного физического существования без излишеств «переедания» (во всех смыслах этого слова). Ему не были известны искусственно созданные потребности, не вытекающие из естественной природы человека и, по сути, отрицающие ее. В те времена царили простота и здоровая жизнь, основанные на том принципе, что «ремесло должно кормить своего работника», и не более того. «Он (работник. —Авт.) хочет работать столько, чтобы заработать свое пропитание; он, как те ремесленники в Иене, о которых нам рассказывал Гете, «большей частью обладают настолько здравым смыслом, чтобы не работать… больше того, сколько необходимо для зарабатывания на веселое житье», — писал В. Зомбарт. При этом он подчеркивал, что «хозяйственная жизнь в докапиталистическую эпоху действительно находилась под воздействием принципа покрытия потребностей, что крестьянин и ремесленник в своей нормальной хозяйственной деятельности искали себе пропитания и ничего больше».

То есть в понимании человека Традиции всякая экономическая деятельность имела свои пределы, тонна так же, как и человеческие потребности. Лишь человек Модерна, а затем и Постмодерна, утратив свою природную естественность, утратил во всем меру, и прежде всего меру в труде и потреблении. Ничем не сдерживаемое стремление к обладанию, однозначный выбор между «иметь или быть» в пользу «иметь», привели к тому, что индивидуальная жизнь современного западного обывателя оказалась в жестких рамках трудовой деятельности, поглотившей практически без остатка все его свободное время. Человек Традиции был мудр, он жил размеренно, без спешки, смакуя жизнь как дорогое вино, стараясь по возможности получить от нее максимальное удовольствие. Труд он рассматривал как досадную необходимость, и когда перед ним стоял выбор — «работать или не работать», он, не задумываясь, выбирал праздность, так как считал ее действительной свободой. При этом необходимо учитывать, что благодаря наличию у европейца докапиталистической эпохи свободного времени он развивался духовно и интеллектуально (а не бесперебойно, до отупения функционировал в механизме глобальной производственной системы, как это делает современный индивид), он созерцал и творил, вследствие чего возникло соцветие европейских культур (3).

Впрочем, даже отношение к труду и его плодам у традиционного человека было иным, чем у его потомков капиталистической эры. Если современный индивид отчужден от того, что он называет «работа», выказывая интерес к ее результатам лишь в рамках рыночных отношений (где качество труда зависит сугубо от возможности его выгодной продажи), то его предки производили, как писал В. Зомбарт, «еще не меновые ценности (определенные чисто количественно), но исключительно потребительные блага, т. е. качественно различаемые вещи. Труд настоящего крестьянина, так же как и настоящего ремесленника, есть одинокое творчество: в тихой погруженности он отдается своему занятию. Он живет в своем творении, как художник живет в своем, он, скорее всего, совсем бы не отдал его на рынок. С горькими слезами на глазах крестьянки выводят из стойла любимую корову и уводят ее на бойню; старик-кустарь воюет за свою трубку, которую у него хочет купить торговец. Если же дело доходит до продажи (а это, по крайней мере, при наличности хозяйственной связи обмена должно составлять общее правило), то произведенное благо должно быть достойным своего творца. Крестьянин, так же как и ремесленник, стоит за своим произведением; он ручается за него честью художника. Этим объясняется, например, глубокое отвращение всякого ремесленника не только к фальсификатам или хотя бы суррогатам, но даже и к массовой выделке.

Производитель капиталистической эпохи безразличен к плодам своего труда, психологически он отстранен от них и стремится отдать им как можно меньше своих сил и времени. Его экономический успех определяется способностью быстро избавиться от созданного продукта путем продажи. Для современной экономики западного типа значение имеет только прибыль. На данный момент качество товара и услуг вторично. Аналитические структуры промышленных корпораций и «мозговые тресты» тратят огромные средства на разработку эффективных методик проведения рекламных кампаний (все больше напоминающих по своей сути и форме психические атаки), способных вынудить потребителя приобретать товар не только не нужный ему, но и заведомо низкого качества, который нередко несет угрозу здоровью и даже жизни людей.

В качестве примера можно обратиться к западной пищевой промышленности, передовые технологии которой полностью решили задачу производства в огромном количестве доступных широким массам потребителей продуктов питания. На данный момент пищевые транснациональные корпорации ведут успешную торгово-экономическую войну с национальными производителями во всех странах мира, заполоняя их внутренние рынки своей продукцией. Прежде всего данный успех объясняется способностью международных компаний производить дешевую продукцию, что позволяет быстро и эффективно разорять конкурентов и получать огромные прибыли.

Однако добиться максимального удешевления продуктов питания, т. е. предельного снижения производственных затрат, можно лишь тремя способами: заставить фермера бесплатно работать, лишить продавца прибыли, предложить потребителю продукт, сделанный из максимально дешевого сырья. На данный момент для решения проблемы минимизации расходов на производство широко используется последний вариант. Фермерам и в большей степени аграрной индустрии удалось в последние годы понизить производственные затраты путем:

1. Использования гормональных препаратов.

2. Применения антибиотиков.

3. Подмешивания в корм различных искусственных добавок.

4. Кормления скота животной мукой.

Что собой представляет животная мука? Это специальная смесь, большей частью состоящая из отходов от убоя животных. Вот как описывает производство животной муки немецкий журнал «Spiegel»: «Отходы растираются и перемешиваются с трупиками «свежевылупившихся» петушков, вдоволь поставляемых бройлерными фабриками, подопытными крысами из лабораторий Фарминдустрии, протухшей сывороткой с молококомбинатов. Полученное месиво разбавляют обычными канализационными стоками».

Этот своеобразный корм активно применяется из-за его дешевизны, так как стоимость продукции в животноводстве в основном формируется ценами на корма. «Животная мука, изготавливаемая в полном соответствии с принципом «производить дешевле дешевого», разбавляется канализационной жижей, выкачиваемой из отстойников городских очистных сооружений. И никого не интересует, что эта «субстанция» может содержать тяжелые металлы и диоксин (4). При этом такие эксперты, как Франц Дашнер, руководитель Института медицины окружающей среды во Фрайбурге, постоянно предупреждают: «Жижа с отстойников очистных сооружений вредит практически любой органической системе: от мозга до сердца, мускулов или нервов».

По-настоящему выгодными становятся корма после добавления к ним химических «присадок». Свинье при нормальных условиях ее содержания для набора номинального веса требуется около года. С применением так называемых «силовых кормов» и «ускорителей роста» этот срок уменьшается до трех месяцев. Самые популярные «стимуляторы роста» — это синтетические аналоги половых гормонов. Свиней подкармливают андрогенами (мужской половой гормон), что у мужчин может провоцировать опухоли простаты. А птице дают стильбен — синтетический аналог женского полового гормона эстрогена. Применение стильбена очень выгодно: на 1 долл. затрат получается около 15 долл. прибыли. Так как стильбен — антагонист мужского полового гормона прогестерона, то он способен подавлять мужскую половую функцию. Настоящим подарком для фермеров стали тиреостатики, которые блокируют гормон щитовидной железы, что вызывает у животных нарушение теплового баланса и обеспечивает большие привесы, так как энергия, полученная с кормами, уже не расходуется в виде тепла. У человека мясо с тиреостатиками нарушает функцию щитовидной железы, приводит к нарушению половой функции и отставанию в умственном развитии.

В качестве профилактики и для предотвращения эпидемических заболеваний у скота им в корма подмешиваются антибиотики. Побочным эффектом этого стала неожиданно проявившаяся способность антибиотиков стабилизировать кишечную микрофлору у молодых животных, что усилило у них обмен веществ, повысило коэффициент использования кормов. Вследствие этого скот стал лучше развиваться и быстрее расти, снизилась его заболеваемость. При применении кормовых антибиотиков значительно повысился прирост массы тела животных, снизились расход кормов на единицу продукции и себестоимость мяса, сократился период откорма.

В итоге в мясных продуктах, поступающих на прилавки магазинов, в большом количестве оказались как резистентные вирусы, так и антибиотики, постоянное воздействие которых заставляет вирусы уже в организме человека мутировать и приобретать невосприимчивость к воздействию лекарственных препаратов. Поданным «Центров по контролю за инфекционными заболеваниями», в список возбудителей опасных болезней, устойчивость которых развивается особо стремительно,

К примеру, население США в больших объемах употребляет в пищу продукты, содержащие возбудители опасных болезней, резистентных к антибиотикам. В октябре 2001 года сотрудники медицинского журнала «New England Journal of Medicine» проверили мясо, продаваемое в супермаркетах Вашингтона. Результаты исследования показали, что 20 % мясопродуктов были заражены сальмонеллами. Из них 84% были устойчивы, по крайней мере, к одному типу антибиотиков, 53% — к трем или более типам, а 27 % — к более чем шести типам антибиотиков. Сальмонеллезом в США ежегодно заболевают 1,4 млн. человек, около 600 из них умирают.

А вот как «Spiegel» описывает технологию производства крайне дешевого и доступного широким массам потребителей заменителя мяса: «Рецепт прост. Берете обычную коричневую жижу из бытовой канализации, выпариваете ее до получения гранулята, добавляете туда хорошую порцию соевого протеина и красителей. Готово. Этот заменитель мяса, родившийся в японских лабораториях, пробующим его людям по вкусу напоминает курятину.

Туалетбургер, как его назвали журналисты, представляет собой извращеннейший пример нового поколения продуктов из реторты. Они создаются чаще всего в лабораториях мультимиллионеров от пищевой промышленности. Идея проста: сделать долговременной стратегию извлечения полезных веществ из продуктов, сэкономить на дорогом сельхоз.сырье и, в идеале, создать из мусора готовую еду для размещения на полках супермаркетов. Уже сегодня 75 % всех пищевых продуктов, потребляемых немцами, доставляется не прямо из крестьянских хозяйств, а после широко известных «процессов облагораживания» на производствах мультимагнатов».

Вышеизложенные факты наглядно свидетельствуют о том, что в современной экономике западного типа высокое качество продукта нередко становится препятствием на пути достижения максимальной прибыли. При этом необходимо учитывать, что современные технологии практически сравняли качество продукции господствующих на мировом рынке производителей. Теперь им проще договориться о разделе «сфер влияния», чем вступать в конкурентную борьбу. Международные монополии объединились против потребителя. В современных условиях главной задачей производителя является не создание качественного продукта, требующего больших затрат, а убедительная имитация качества. Максимальная прибыль нуждается лишь в маркетологических фантомах и низких издержках производства. Мировой рынок ориентирован на изощренную ложь и дешевую продукцию, которая была бы доступна самым широким массам потребителей.

Для производителя традиционного общества отчуждение от своего труда и его продуктов было невозможно, так как поставило бы под сомнение полноценность его личности, как в глазах окружающих, так и в своем собственном восприятии. В такой психологической атмосфере «производство благ есть осуществление деятельности живых людей, которые «вкладывают душу» в свое творение; эта деятельность поэтому в такой же степени следует законам плоти и крови этих индивидуальностей, как процесс роста дерева или половой акт животного, которые получают направление, цель и меру соответственно внутренним необходимостям, управляющим этими живыми существами».

С началом капиталистической эпохи и постепенным формированием тоталитарной экономической системы, целиком подчинившей целям своего существования современное общество, трудовая деятельность человека теряет свою естественную самодостаточность, индивид становится системным элементом, функционирующим по законам глобальной производственной мегаструктуры. В данных условиях смысл и цель его труда определяются не им самим, а неведомыми ему факторами, труд становится следствием внешнего принуждения, что приводит к его отчуждению. Наиболее емко об этом писал молодой Маркс в своих «Экономическо-философских рукописях 1844 года»: «В чем же заключается отчуждение труда? Во-первых, в том, что труд является для рабочего чем-то внешним, не принадлежащим к его сущности; в том, что он в своем труде не утверждает себя, а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным, не развивает свободно свою физическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую природу и разрушает свои духовные силы. Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный; это — принудительный труд. Это не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей, но не потребности в труде. Отчужденность труда ясно сказывается в том, что, как только прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут как от чумы. Внешний труд — труд, в процессе которого человек себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, самоистязание. И наконец, внешний характер труда проявляется для рабочего втом, что этот труд принадлежит не ему, а другому, и сам он в процессе труда принадлежит не себе, а другому».

Не осознавая того, индивид отдает большую часть своей жизни тому, что лично для него лишено всякого смысла и имеет значение лишь для чуждой ему и довлеющей над ним экономической системы. Таким образом, современный человек перестал принадлежать самому себе. Достигнув вершины своего развития, западный капитализм приобрел форму нового рабовладельческого строя, при котором рабы (индивиды, включенные в торгово-производственные отношения) являются собственностью безликих сил, воплотивших свою суть в финансово-экономической системе западного типа.

Главная трагедия современного человека состоит в том, что не только смысл его индивидуального существования оказался сведенным к набору жестких императивов метапротестантской трудовой этики, но сама его жизнь стала изнурительным трудом, обессмысленным тоталитарной экономической системой.

Что же такое ценное получил западный обыватель, утратив возможность самостоятельно формулировать смысл своей жизни и отказавшись от личной свободы? Если говорить коротко — огромную массу ненужных ему вещей, которые, как оказалось, не способны сделать его счастливым.

Джон де Грааф, Дэвид Ванн и Томас X. Нейлор по этому поводу заметили, что «в глубине души большинство из нас знает об этом. Ричард Харвуд установил это в 1995 году, когда проводил для «Фонда Мерк Фэмели» («Merck Family Fund») социологический опрос, касающийся отношения американцев к проблеме потребления. «Люди говорят, что мы расходуем и покупаем много больше, чем нам нужно. Что наши дети приобретают очень материалистический взгляд на мир и что за свои сиюминутные желания мы платим ценой жизни следующих поколений и ценой собственного будущего». Харвуд поясняет: «Это ощущение не зависит от религиозных, возрастных, национальных различий, от разницы в уровне доходов и в образовании. Это общее для всей нашей нации чувство, что мы стали слишком материалистами, слишком жадными, слишком эгоцентричными и эгоистичными и что нам необходимо уравновесить создавшееся положение возвращением вечных ценностей...».

Что, по сути, представляет собой так называемый «американский образ жизни», который отважные и бескомпромиссные янки готовы защищать до последней капли крови в джунглях Вьетнама, равнинах Югославии, горах Афганистана, пустынях Ирака и т.п.? Этому святому, с точки зрения граждан США, феномену можно дать очень лаконичное определение: американский образ жизни есть неограниченное потребление. Причем не просто потребление, а потребление с самой большой буквы, потребление как изысканное искусство, как утончённая философия, как универсальная религия. Если во времена Традиции по выходным народ посещал в массовом порядке церковь, то теперь — супермаркеты. «В век синдрома потреблядства (как, по нашему мнению, в конце концов будут называться десятилетия, примыкающие к границе между вторым и третьим тысячелетиями) торговые центры заменили собой церкви как символ культурных ценностей, — констатирует Де Грааф. — Действительно, семьдесят процентов наших граждан еженедельно посещает торговые центры, и это больше, чем число людей, регулярно бывающих в церкви». Причем необходимо подчеркнуть, что еженедельный уик-энд, посвященный шоппингу, это не дань необходимости сделать нужные покупки, а некий ритуал, форма времяпрепровождения, когда обыватель часами бродит по огромным мегамаркетам без определенной цели, покупая в итоге то, о чем он до этого момента даже не думал. Можно сказать, что если блуждания по торговым центрам это своеобразное сакральное действо, вводящее сознание адепта в определенное психологическое состояние, то сам акт покупки — катарсис, его завершающий (со всем спектром сопутствующих ему эмоциональных переживаний). Желание купить становится непреодолимым. «Это побуждение охватывает их, как волны прилива, — констатирует психотерапевт Оливия Мелан. — Они впадают в некое подобие транса, своеобразный наркотический экстаз, где почти уже не имеет значения, что именно они покупают».

Но что происходит потом, когда счастливый обладатель еще одной купленной вещи возвращается в привычную, тусклую, унылую, изнуряющую обыденность своего повседневного существования, лишенного непрерывного, яркого, шумного праздника торговых стеллажей? Вот как это описывает американский социолог Джеральд Селен: «От многих людей мы постоянно слышим одно и то же: я не вижу жизни. Я просыпаюсь утром. У меня впереди повседневные заботы, забота о престарелых родственниках, 40 минут я добираюсь до работы. Я должен работать допоздна. Поздно вечером я возвращаюсь домой, где меня ждет стирка и счета на оплату. Я запихиваю что-нибудь в микроволновую печь. Затем, усталый до изнеможения, я отправляюсь спать. Утром я просыпаюсь, и все повторяется с самого начала». Таким образом, по сути, ежедневная «битва» за удовлетворение новых потребностей превращается в изнурительное, продолжающееся в течение всей жизни мучение. По данным службы «Gallup», у 48 % американцев хронически не хватает времени, чтобы заниматься ежедневными делами. Три четверти жителей США, как минимум, раз в день переживают состояние стресса, в том числе треть американцев подвержены влиянию стрессов несколько раз вдень.

Субъективные ощущения американцев подтверждаются официальной статистикой. Используя данные Департамента труда, экономист из Гарварда Джульет Скор констатировал, что американцы с полной занятостью работают в среднем на 160 часов (а это целый месяц) больше, чем в 1969 году. «Это не только люди с высокими доходами, которые, между прочим, всегда тратили на работу гораздо больше времени, — утверждает Д. Скор. — Это также представители среднего класса, нижнего класса и просто бедные люди. Все теперь работают дольше». Действительно, согласно данным Международной организации труда, в октябре 1999 года Соединенные Штаты превзошли Японию как современное индустриальное государство с самым длинным рабочим днем. Сорок два процента работающих американцев утверждают, что к концу дня чувствуют себя выжатыми как лимон. Шестьдесят процентов говорят, что хотели бы снизить темп жизни и жить менее напряженно.

Работа изнуряет и поглощает практически без остатка все свободное время западного человека. Он теряет эмоциональную связь с окружающими и близкими ему людьми, превращаясь в функциональный элемент некой глобальной системы. Личная и семейная жизнь сводятся к предельному минимуму. «Результаты некоторых исследований показывают, — пишет Де Грааф, — что на протяжении жизни последнего поколения время, которое родители проводят со своими детьми, уменьшилось аж на сорок процентов. Одно исследование установило, что американские семейные пары в наше время находят только двенадцать минут в день, чтобы поговорить друг с другом.

К тому же еще призывы не отставать от Джонсов побуждают многие семьи делать долги, а возникающие из-за этого и постоянно кипящие конфликты на денежные темы часто заканчиваются разводом». Существование в едином ритме работы и потребления изолирует людей, отчуждает их практически от всего, что их окружает, убивает всякий интерес к жизни, лишает человеческое бытие его действительного смысла, не искаженного культом труда и вещизма. Вот что по этому поводу пишет доктор Ричард Свенсон из Меномони, штат Висконсин: «Отягощение собственностью — это проблема, возникающая, когда у тебя такое количество вещей, что ты вынужден постоянно заниматься ими, заботиться о них, а не о близких тебе людях… Все, чем я владею, владеет мной. Что делают люди, когда им становится грустно? Они идут в торговый центр, делают покупки, и это улучшает их самочувствие, но лишь ненадолго. Потребительство вызывает привыкание. Но оно и не оказывает нужного действия. Люди приобрели все эти вещи и по-прежнему чувствуют себя опустошенными. Все, что у них остается, — это стресс, изнеможение, ощущение какой-то опустошения внутри, а их отношения с окружающими куда-то испаряются. Люди окружены всеми видами приносящих удовольствие предметов, но смысл обладания ими утрачен. «Трагедия, — отмечает Свенсон, — это когда чего-то очень хочешь, получаешь желаемое, а оно оказывается пустым. Я думаю, что произошло именно это».

Итак, что же получается в итоге? Сотни миллионов людей посвящают свою жизнь обеспечению возможности на выходные всецело предаться шоппингу, сделать очередную покупку, дабы вновь насладить душу ощущением обладания, чувством того, что не зря прожил еще одну неделю… Но, покинув супермаркет, они понимают, что счастье в очередной раз от них ускользнуло. Вроде бы сделан еще один шаг к заветной цели -куплена новая вещь, личное пространство стало более наполненным, а ощущение пустоты только усилилось.

Когда Мать Тереза приехала в Соединенные Штаты для получения почетной ученой степени, она сказала: «Это самое бедное место из всех мест, где я когда-либо была», — рассказывает Роберт Сейпл, директор благотворительной христианской организации «Видение мира». — Она говорила не об экономике, взаимных фондах, Уолл-стрит и покупательной способности, -добавляет он. — Она говорила о нищете души».

Незадолго до своей смерти, которая последовала от опухоли мозга, Ли Этуотер, политтехнолог, руководивший избирательными кампаниями республиканцев, сделал признание. «1980-е годы, — сказал он, — были временем приобретения — приобретения благосостояния, силы, престижа. Я знаю. Я добился большего благосостояния, силы и престижа, чем большинство. Но вы можете обрести все, чего хотели, и по-прежнему ощущать внутреннюю пустоту». Он предупреждал о наличии «духовного вакуума в самом сердце американского общества, опухоли души».

Если бы человеческое счастье можно было измерять размером собственности, количеством купленных вещей, то американцы были бы самыми счастливыми людьми. В США на данный момент построено 30 тыс. складов для хранения личных вещей, которые уже давно не помещаются в домах. Их общая площадь составляет более миллиарда квадратных футов. С 1960 года масштаб складского бизнеса в Соединенных Штатах увеличился в четыре раза, принося ежегодно прибыль в размере 12 млрд.долл.

А что в итоге? Дома и склады ломятся от барахла, а состояние счастья не возникает, ведь несмотря на небывалые достижения в накоплении материальных благ, желание покупать, обладать еще большим количеством вещей не пропадает. Наоборот, оно только усиливается. Заветная удовлетворенность не наступает. Западный обыватель — как наркоман, который постоянно ищет новую дозу наркотика, избавляющего его на время от мучительного психосоматического состояния, дающего мимолетное облегчение, приносящего отупляющее забытье, но отнюдь не счастье. Его неудержимое стремление к потреблению по своей сути идентично стремлению осла к морковке, которая висит на палке у него перед носом. Бедное животное тянет тяжелую тележку, выбивается из сил, пытаясь дотянуться до вкусного лакомства, не понимая того, что его цель недостижима. Точно так же и западный обыватель: он всю свою жизнь «тянет» на себе гигантскую экономическую систему, выбиваясь из последних сил, и не ведает того, что все его усилия напрасны, ведь набитый барахлом до самой крыши склад, счет в банке, последняя модель автомобиля, новейший мобильный телефон и т.п. изначально не способны сделать человека счастливым, так как их предназначение — быть связующим звеном между экономикой и питающими ее своей энергией человеческими массами. Запад не смог разгадать великую тайну человеческого счастья, гармонию духа он отождествил с набитым желудком.

Дэвид Майерс, социальный психолог из «Hope College», в своей книге «Американский парадокс: духовный голод в век изобилия» исследовал вопрос взаимосвязи материального достатка и ощущения счастья у людей. В итоге он пришел к выводу, что психологический комфорт человека усиливается лишь в процессе достижения уровня удовлетворения основных, насущных потребностей в пище, отдыхе, жилье и в некотором чувстве контроля над собственной жизнью. Как только человек всего этого добивается, ощущение счастья проходит, а дальнейшее усиление материального достатка его не восстанавливает.

В странах с высоким уровнем жизни связь между богатством и субъективным ощущением благополучия «удивительно слаба», отмечает психолог Рональд Инглхарт. «В среднем люди, едущие на работу в автобусе, будучи одеты в рабочую форму, столь же счастливы, как и те, кто разъезжает в костюме на «мерседесе», — говорит Дэвид Ликен, подводя итог своим исследованиям счастья. Даже очень богатые — например, 100 самых богатых американцев, согласно опросу, проведенному в 1980-х годах психологом Эдом Динером и его коллегами по программе Форбса, лишь немногим счастливее людей среднего достатка. Получение наследства, экономический рост, выигрыш в лотерею действительно вызывает кратковременную вспышку радости. Но эйфория идет на убыль по мере привыкания к новому богатству.

Это подтверждают результаты социологических исследований, опубликованные в «Financial Times» 25 ноября 2002 года, которые свидетельствуют о том, что серьезное улучшение качества жизни не сделало людей более счастливыми. Так, Эндрю Освальд из британского «Warwick University» и Дэвид Бланчф-Лауэр из американского «Dartmouth College» пришли к выводу, что последние 25 лет американцы считают себя менее счастливыми. Количество британцев, полностью удовлетворенных своей жизнью в течение тех же 25 лет, осталось неизменным (все та же одна треть населения). В Европейском союзе в целом схожая ситуация: за прошедшие 25 лет там люди не стали более счастливыми (одна пятая опрошенных).

По словам Дэниэла Канемана, профессора экономики Принстонского университета и лауреата Нобелевской премии 2002 года, мнение, что богатые счастливее бедных — это миф. «Люди в большей степени довольны жизнью, если у них высокие доходы. Они считают себя более везучими и успешными. В их жизни больше произошло так, как они хотели», — говорит он. Однако и он, и другие эксперты сходятся во мнении, что уровень счастья не растет вместе с суммой на банковском счете.

Здесь применим закон убывающей доходности. И в самом деле, как показывают исследования, уровень психологической удовлетворенности в западных странах за последние 40 лет остановился, хотя средний доход на душу населения возрастал. Джон Хеллуэл, профессор экономики счастья (именно так называется его должность в университете Британской Колумбии), констатирует: «Многие полагают, что высокий уровень материального удовлетворения должен приносить счастье. Однако они говорят: «Ну как же, у меня есть все, но я не счастлив!»

Подобный феномен наглядно демонстрируют результаты последнего исследования, опубликованного в британском журнале «New Scientist», свидетельствующие о том, что самые счастливые люди живут в Нигерии, после которой следуют Мексика, Венесуэла, Сальвадор и Пуэрто-Рико (!). Соединенные Штаты стоят в этом списке на 16 месте.

Основываясь на данных ряда исследований, психолог Ричард Райен поясняет данный феномен след